Неточные совпадения
Она прыгнула в
лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как
заметил, что мы плывем.
Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро
заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… «Чего ты хочешь?» — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.
Но и подумать нельзя было исполнить намерение: или плоты стояли у самых сходов, и на них прачки мыли белье, или
лодки были причалены, и везде люди так и кишат, да и отовсюду с набережных, со всех сторон, можно видеть,
заметить: подозрительно, что человек нарочно сошел, остановился и что-то в воду бросает.
— У Сучка есть дощаник [Плоская
лодка, сколоченная из старых барочных досок. — Примеч. авт.], —
заметил Владимир, — да я не знаю, куда он его спрятал. Надобно сбегать к нему.
Варвара сидела на борту, заинтересованно разглядывая казака, рулевой добродушно улыбался, вертя колесом; он уже поставил баркас носом на
мель и заботился, чтоб течение не сорвало его; в машине ругались два голоса, стучали молотки, шипел и фыркал пар. На взморье, гладко отшлифованном солнцем и тишиною, точно нарисованные, стояли баржи, сновали, как жуки, мелкие суда, мухами по стеклу ползали
лодки.
Сознав положение, Меннерс хотел броситься в воду, чтобы плыть к берегу, но решение его запоздало, так как
лодка вертелась уже недалеко от конца
мола, где значительная глубина воды и ярость валов обещали верную смерть.
Меннерс рыдал от ужаса, заклинал матроса бежать к рыбакам, позвать помощь, обещал деньги, угрожал и сыпал проклятиями, но Лонгрен только подошел ближе к самому краю
мола, чтобы не сразу потерять из вида метания и скачки
лодки.
Так же, казалось, он не
замечал и того, что в трактире или на берегу, среди
лодок, рыбаки умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного.
В один из таких дней двенадцатилетний сын Меннерса, Хин,
заметив, что отцовская
лодка бьется под мостками о сваи, ломая борта, пошел и сказал об этом отцу.
Якуты, стоя по колени в реке, сталкивали
лодку с
мели, но их усилия натолкнули
лодку еще больше на
мель, и вскоре мы увидели, что стоим основательно, без надежды сдвинуться нашими силами.
Другой переводчик, Эйноске, был в Едо и возился там «с людьми Соединенных Штатов». Мы узнали, что эти «люди» ведут переговоры мирно; что их точно так же провожают в прогулках
лодки и не пускают на берег и т. п. Еще узнали, что у них один пароход приткнулся к
мели и начал было погружаться на рейде; люди уже бросились на японские
лодки, но пробитое отверстие успели заткнуть. Американцы в Едо не были, а только в его заливе, который мелководен, и на судах к столице верст за тридцать подойти нельзя.
Японская
лодка, завидев яркие огни, отделилась от прочих и подошла, но не близко: не
смела и, вероятно, заслушалась новых сирен, потому что остановилась и долго колыхалась на одном месте.
Река, чем ниже, тем глубже, однако мы садились раза два на
мель: ночью я слышал смутно шум, возню; якуты бросаются в воду и тащат
лодку.
Между тем мы
заметили, бывши еще в каюте капитана, что то один, то другой переводчик выходили к своим
лодкам и возвращались. Баниосы отвечали, что «они доведут об этом заявлении адмирала до сведения губернатора и…»
Мая извивается игриво, песчаные
мели выглядывают так гостеприимно, как будто говорят: «Мы вас задержим, задержим»; лес не темный и не мелкий частокол, как на болотах, но заметно покрупнел к реке; стал чаще являться осинник и сосняк. Всему этому несказанно обрадовался Иван Григорьев. «Вон осинничек, вон соснячок!» — говорил он приветливо, указывая на знакомые деревья.
Лодка готова, хлеб выпечен, мясо взято — едем. Теперь платить будем прогоны по числу людей, то есть сколько будет гребцов на
лодках.
«Вы не взыщете, а я все-таки должен буду отвечать, если хоть один стул попортится», —
заметил он и не согласился, а предложил, если нам скучно возить их самим, брать их и доставлять обратно в японской
лодке, что и делалось.
Между тем они на гребле работают без устали, тридцать и сорок верст, и чуть станем на
мель, сейчас бросаются с голыми ногами в воду тащить
лодку, несмотря на резкий холод.
А у Веры именно такие глаза: она бросит всего один взгляд на толпу, в церкви, на улице, и сейчас увидит, кого ей нужно, также одним взглядом и на Волге она
заметит и судно, и
лодку в другом месте, и пасущихся лошадей на острове, и бурлаков на барке, и чайку, и дымок из трубы в дальней деревушке. И ум, кажется, у ней был такой же быстрый, ничего не пропускающий, как глаза.
То
лодка наша натыкалась на
мели, то проходила по глубоким местам, так что без малого весь шест погружался в воду.
Тут только мы
заметили, что к лежбищу ни с какой стороны подойти было нельзя. Справа и слева оно замыкалось выдающимися в море уступами, а со стороны суши были отвесные обрывы 50 м высотой. К сивучам можно было только подъехать на
лодке. Убитого сивуча взять с собой мы не могли; значит, убили бы его зря и бросили бы на месте.
Утром был довольно сильный мороз (–10°С), но с восходом солнца температура стала повышаться и к часу дня достигла +3°С. Осень на берегу моря именно тем и отличается, что днем настолько тепло, что
смело можно идти в одних рубашках, к вечеру приходится надевать фуфайки, а ночью — завертываться в меховые одеяла. Поэтому я распорядился всю теплую одежду отправить морем на
лодке, а с собой мы несли только запас продовольствия и оружие. Хей-ба-тоу с
лодкой должен был прийти к устью реки Тахобе и там нас ожидать.
Прежде Ключевую под курьей нужно было только в
лодке переплывать, а теперь переехали в брод, вода едва хватала лошади по брюхо. Писарь опять озлился и, посмотрев вверх по Ключевой к Прорыву,
заметил...
— Давно бы так-то, —
заметил Михей Зотыч, когда
лодка ткнулась носом в берег. — Илья Фирсыч, садись…
Расплываются по могучей реке дрова из разбитых барок, захлестывает волнами дощаники и
лодки, наносит на песчаные
мели шитики, тихвинки, кладнушки.
Середи косной, вплоть до самой кормы, стоит на железных прутьях парусный
намет для защиты от солнца, а днище
лодки устлано взятыми напрокат у кавказского армянина персидскими коврами; на скáмьи, что ставлены вдоль бортов, положены мягкие матрацы, крытые красным таганским сукном с золотым позументом.
— Ну и пошлю, — сказал Меркулов. — А работу бросать у меня не
смей, не то я сейчас же в город за расправой. Эй,
лодку!..
— Известно что, — отвечал Артемий. — Зачал из золотой пушки палить да вещбу говорить — бусурманское царство ему и покорилось. Молодцы-есаулы крещеный полон на Русь вывезли, а всякого добра бусурманского столько набрали, что в
лодках и положить было некуда: много в воду его
пометали. Самого царя бусурманского Стенька Разин на кол посадил, а дочь его, царевну, в полюбовницы взял. Дошлый казак был, до девок охоч.
Точно, берег был уже близок, но в
лодке происходила суматоха, которой я с закрытыми глазами до тех пор не
замечал, и наш кормщик казался очень озабоченным и даже испуганным.
Посреди такого всеобщего ликования одна только Миропа Дмитриевна сидела в
лодке злая-презлая, но не на мужа, за которым она ничего не
заметила, а на этого старого черта и богача Кавинина, которому она проиграла тридцать рублей, и когда ему платила, так он принял ассигнации смеясь, как будто бы это были щепки!
— Ничего я об этом, ваше благородие, объяснить не могу… Это точно, что они перед тем, как из
лодки им выпрыгнуть, обратились к товарищу:"Свяжи мне, говорит, Трофимушка, руки!"А я еще в ту пору и говорю им:"Христос,
мол, с вами, Аггей Федотыч, что вы над собой задумываете?"Ну, а они не послушали:"Цыц, говорит, собака!"Что ж-с, известно, их дело хозяйское: нам им перечить разве возможно!
Но прежде чем
лодка пристала к берегу, Увару Ивановичу еще раз удалось удивить своих знакомых:
заметив, что в одном месте леса эхо особенно ясно повторяло каждый звук, он вдруг начал кричать перепелом.
Когда тело отнесено было в каюк, чеченец-брат подошел к берегу. Казаки невольно расступились, чтобы дать ему дорогу. Он сильною ногой оттолкнулся от берега и вскочил в
лодку. Тут он в первый раз, как Оленин
заметил, быстрым взглядом окинул всех казаков и опять что-то отрывисто спросил у товарища. Товарищ ответил что-то и указал на Лукашку. Чеченец взглянул на него и, медленно отвернувшись, стал смотреть на тот берег. Не ненависть, а холодное презрение выразилось в этом взгляде. Он еще сказал что-то.
— Помалкивай. Быдто слова не слышал. Сболтнешь раньше, пойдет блекотанье, ничего не выйдет, а то и беду наживешь… Станицу собирать надо сразу, чтобы не остыли…
Наметим, стало быть, кого надо, припасем
лодку — да сразу и ухнем…
Бакланий мыс вполне оправдывает свое название. Этих птиц здесь очень много. От их
помета белела вся скала, точно ее вымазали известью. Грузные черно-серые гагары и длинношеие с синеватым металлическим отливом морские бакланы сидели по карнизам всюду, где можно было поставить ноги. Они были настороже и, подавшись вперед, готовы были слететь при первом намеке на опасность. Когда мы поровнялись со скалой, бакланы сидели, но когда
лодка прошла мимо, они вдруг все разом ринулись вниз и полетели в море.
Лица Савушки не видно. Как мраморное изваяние, он стоял на корме
лодки, «вперив глаза во тьму ночи», и, казалось, совсем не
замечал того, что вокруг него происходило. Фигура ороча с веслом в руке,
лодка с людьми среди мрака напоминали мне картину Доре из мифологии греков, на которой был изображен Харон, перевозящий на
лодке умерших через подземную реку Стикс.
Причина этого явления скоро разъяснилась. Ветер, пробегающий по долине реки Сонье, сжатый с боков горами, дул с большой силой. В эту струю и попали наши
лодки. Но как только мы отошли от берега в море, где больше было простора, ветер подул спокойнее и ровнее. Это
заметили удэхейцы, но умышленно ничего не сказали стрелкам и казакам, чтобы они гребли энергичнее и чтобы нас не несло далеко в море.
Когда
лодки подходили к берегу, на гребне одной из сопок появилось большое животное. Я думал, что это лось, но Вандага отрицательно покачал головой и назвал его «богиду» (северный олень). По-видимому, животное
заметило нас, потому что бросилось бежать и быстро скрылось за гребнем.
— Еще
лодка, —
заметил Крылов.
В то же мгновение он
заметил, что исчезли
лодка, палатка и продовольствие.
Сначала мне показалось, что
лодка стоит на месте, но вскоре я
заметил, что берег медленно двигается нам навстречу.
Подобного опыта даже с Сандвичевскими островами произвести невозможно; тамошние жители какие-то
лодки да копья изобрели: посетители
заметили бы их отсутствие.
(Прим. автора.)] и братьев, понеслась в погоню с воплями и угрозами
мести; дорогу угадали, и, конечно, не уйти бы нашим беглецам или по крайней мере не обошлось бы без кровавой схватки, — потому что солдат и офицеров, принимавших горячее участие в деле, по дороге расставлено было много, — если бы позади бегущих не догадались разломать мост через глубокую, лесную, неприступную реку, затруднительная переправа через которую вплавь задержала преследователей часа на два; но со всем тем косная
лодка, на которой переправлялся молодой Тимашев с своею Сальме через реку Белую под самою Уфою, — не достигла еще середины реки, как прискакал к берегу старик Тевкелев с сыновьями и с одною половиною верной своей дружины, потому что другая половина передушила на дороге лошадей.
Очевидно, на берегу
заметили несчастье. Рыбацкая
лодка, отделяясь от пляжа, плыла им навстречу… На пляже стояла огромная толпа…
Кто
заметил первый течь в
лодке, так они и не узнали. Чьи ноги почувствовали первые холодную змейку студеной морской струи.
— Море я встретила только одно, на нем было много островов и рыбацких
лодок, а ведь если ищешь любимое — дует попутный ветер. Реки легко переплыть тому, кто рожден и вырос на берегу моря. Горы? — я не
заметила гор.
Тогда мы остановились. Дюрок повернул к группе оборванцев и, положив руки в карманы, стал молча смотреть. Казалось, его взгляд разогнал сборище. Похохотав между собой, люди эти вернулись к своим сетям и
лодкам, делая вид, что более нас не
замечают. Мы поднялись и вошли в пустую узкую улицу.
С неприятельских судов (из которых одно была четырнадцатипушечная шнява [Шнява — двухмачтовое морское судно.] «Астрель», а другое — десятипушечный адмиральский бот «Гедан»)
заметили русские
лодки, с двух сторон по волнам скачущие прямо на них дружно, правильно, как ряды искусной конницы.
Все
лодки, по приказанию коменданта, были потоплены или сведены на берег острова. Только что застали они утлый челн и в нем переехали к замку. Еще издали
заметил их цейгмейстер и приказал спустить им со стены веревочную лестницу, по которой и перебрались они в замок. Неизвестно, что открыли Вульфу наши странники; но видно было по движению в крепостце, что защитники ее приготовлялись к немедленной обороне.
Поприща [Тогда считали расстояние поприщами, полагая в каждом сто двадцать шагов.] за два от деревни, в мелкорослом, тщедушном бору, на песчаных буграх, то
смело вдающихся языком в воды Чудского озера, то уступающих этим водам и образующих для них залив, а для рыбачьих
лодок безопасную пристань, стояло сотни две гробов, новеньких, только что из-под топора.
Лодка была на середине, когда ее
заметили с того берега. Песня сразу грянула еще сильнее, еще нестройнее, отражаясь от зеленой стены крупного леса, к которому вплоть подошла вырубка. Через несколько минут, однако, песня прекратилась, и с вырубки слышался только громкий и такой же нестройный говор. Вскоре Ивахин опять стрелой летел к нашему берегу и опять устремился с новою посудиной на ту сторону. Лицо у него было злое, но все-таки в глазах проглядывала радость.